bisey | Дело Макарова (часть 1)

Не собирался писать о деле Макарова – слишком уж шумно бурлит определённая субстанция в Сети, а я, хотя зачастую и интересуюсь таким бурлением, но у себя стараюсь его не поддерживать. Но коль скоро один хороший человек меня об этом попросил (и предоставил мне ныне выложенные в открытый доступ сканы приговора и текст заключения специалиста) – то придётся вспомнить бурную уголовно-правовую молодость. В конце концов, я сам предложил помощь.

Сразу предупреждаю о некоторых вещах:
1) Я не претендую на абсолютную истину: всё нижеизложенное – мнение сугубо моё, а я – отнюдь не корифей уголовного права: мой общий стаж работы – всего 7 лет, из них по уголовным делам – только 3. Однако надеюсь, что диплом юрфака ВГУ мне пока ещё рано закидывать на антресоль.
2) Я не стану выкладывать тексты обоих документов – в сети они уже есть, желающие легко их найдут. Однако мой анализ не может заменить чтения документов. Хотите составить собственное обоснованное мнение – не опирайтесь только на мои слова.
3) Макаров мне не родственник, не друг и не клиент, я постараюсь рассмотреть материалы как можно нейтральнее – однако там, где сомнительные доказательства суд толкует в пользу обвинения, я буду вынужден толковать их в пользу защиты, дабы соблюсти хоть какое-то равновесие.
4) На возможные доводы типа: «Если не остановить их – завтра любого посадят за то, что его ребёнок нарисует неправильную кошку!», могу ответить только одно: я тут абсолютно ни в чём не заинтересован – своих детей у меня нет и, скорее всего, никогда не будет. И роль циничной сволочи мне ближе, чем хомячка в припадке истерики.
Но как человека, смею надеяться, сохранившего ещё остатки юридического профессионализма – меня оскорбляют нарушения закона. Ведь, по большому счёту, кроме диплома юриста, у меня ничего нет.
5) Хотя я и рассматривал и приговор суда, и заключение специалиста Эксархопуло А.А., но высказать своё мнение сразу по обоим документам я просто не в силах – иначе пост разрастётся до неимоверных размеров (я и так вынужден разбить этот пост на несколько частей). Потому сейчас я ограничусь только приговором.

Итак, приговор, вынесенный 5 сентября 2011 г. судьёй Таганского районного суда г. Москвы Лариной Н.Г., содержит в себе ссылку на ряд доказательств, которые, по мнению судьи, исчерпывающим образом доказывают вину подсудимого Макарова В.В.
Посмотрим же, что представляют собой эти доказательства.
(Здесь и далее я буду рассматривать только доказательства, подтверждающие вину Макарова, обращая внимание на доказательства защиты лишь в том случае, если они существенно отражаются на восприятии доказательств обвинения)

1. Показания свидетелей, работников ДКГБ Св. Владимира.
Здесь достаточно много свидетелей, но прежде всего имеет смысл выделить троих из них, поскольку именно они непосредственно наблюдали в микроскоп сперматозоиды в анализе мочи:
– Рубель С.М. (врач-травматолог);
– Савельева Т.Б. (фельдшер-лаборант);
– Пономарёва Е.В. (лаборант).
При этом Пономарёва Е.В., непосредственно работавшая с образцом, указывает на наличие в анализе непропорционально большого количества белка при незначительном количестве лейкоцитов и эритроцитов. На основании этого свидетель делает вывод о том, что такой уровень белка может объясняться лишь наличием сперматозоидов. Однако сразу вынужден отметить: это – лишь частное мнение свидетеля, сделавшего вывод из наблюдаемой картины, никакими данными экспертиз это обстоятельство не подтверждается. Более того, согласно ч.1 ст. 56 УПК РФ, свидетелем является лицо, которому могут быть известны какие-либо обстоятельства, имеющие значение для расследования и разрешения уголовного дела, и которое вызвано для дачи показаний. Выводы и заключения – это уже к специалистам и экспертам.
По сути, сам факт наличия в моче девочки сперматозоидов подтверждается лишь показаниями этих трёх свидетелей. Считать доказательством медицинскую карту в данном случае нельзя – она составлялась как раз этими медработниками.
Оснований не доверять показаниям у меня нет: в конце концов, дача заведомо ложных показаний – это уголовное преступление, а презумпцию невиновности никто не отменял. С другой стороны, человеку свойственно ошибаться, особенно если учесть, что допрашивались в качестве свидетелей работники больницы уже спустя некоторое время после событий – и они запросто могли что-то забыть или перепутать. Возможно, именно этим объясняется то самое расхождение в показаниях относительно того, где проводился осмотр девочки, во время которого и прозвучали отмеченные всеми свидетелями слова «Папа, мне больно» – в перевязочной или процедурном кабинете?

(Замечу попутно: в отличие от профессора Эксархопуло я абсолютно некомпетентен в медицинских вопросах – и я просто не знаю:
а) действительно ли процедурный кабинет и перевязочная – настолько разные помещения, что медработник ни в коем случае не может их перепутать?
б) возможно ли определить наличие белка в моче и его процентное содержание исключительно визуально, без применения иных методов?
Буду благодарен всем разбирающимся в данном вопросе, кто согласится поделиться знаниями)

Кроме того, в своих показаниях уже упомянутые выше, а также другие медработники (детский хирург Юткина М.С., врач травматологического отделения Бармотин А.В., медсестры Аверина О.А. и Озерова М.А.) указывают, что после обнаружения в моче сперматозоидов был произведён осмотр девочки, во время которого девочка, проснувшись, сжалась, прикрывалась руками и произнесла слова: «Больно!» (Рубель С.М.), «Больно, папа, пусти!» (Юткина М.С., Озерова М.А., Бармотин А.В.), «Больно, папа, не надо!» (Аверина О.А.). Все свидетели повторяют восклицание ребёнка не дословно, что лично меня как раз убеждает в том, что они описывают реально имевшее место событие: именно дословное повторение семью разными людьми поневоле заставило бы насторожиться и подозревать сговор.
Вот только с истолкованием этой части свидетельских показаний дело обстоит весьма мутно. Можно подозревать, что ещё полусонная и напуганная девочка вспомнила какую-то недавнюю психотравмирующую ситуацию, участником которой был её отец – а можно предположить, что ей действительно и страшно, и больно, и стыдно (а из исследований психологов, о которых речь пойдёт ниже, явно просматривается вывод о том, что девочка стесняется наготы), и что она зовёт отца на помощь. Во всяком случае, на месте защиты я бы трактовал это именно так.

2. Показания специалиста ГОУ ЦПМСС «Озон» Соколовой Л.А. (да-да, та самая «кошка с фаллическим хвостом»!)
Собственно говоря, из того, что говорила Соколова Л.А., можно сделать следующие выводы:
– психологическое исследование было не закончено, Соколова высказала лишь предварительное мнение;
– в ходе беседы с девочкой был отмечен ряд настораживающих признаков. В частности, не мотивированная (по мнению Соколовой) ходом беседы фраза «я голой никогда не ходила и не хожу»; специально отмеченный факт, что мама никогда не оставляет её с папой одну.
(Впрочем, замечу, что если девочка держала руки вблизи половых органов и теребила трусики – это мало что значит: как следует из показаний Соколовой, девочка в момент беседы была не накрыта одеялом, а из одежды на ней как раз одни трусики и имелись. Она волновалась, но ей просто нечего было больше теребить!)
– по результатам беседы психолог сделала выводы о том, что у девочки «выявляются признаки вовлечение в сексуальное взаимодействие со значимым взрослым и длительное пребывание в стрессовой ситуации». Насколько обоснован этот вывод я, не имея материалов обследования, судить не могу – да и познания мои в психологии ограничиваются одним семестром общей психологии и одним – юридической.

(Однако, если кто ещё не в курсе: моральный облик специалиста, каким бы он ни был, никак не отражается на его профессиональной пригодности. Л.Соколова может участвовать в БСДМ-шоу, может совратить два мужских и один женский монастырь, может хоть заниматься групповой зоофилией – это её сугубо личное дело. По крайней мере – до тех пор, пока надлежащим образом не будет доказано, что оные занятия негативно отражаются на её профессиональных навыках)

3. Показания директора ГОУ ЦПМСС «Озон» Цымбал Е.И.
По большому счёту, они ничего не доказывают, кроме того, что он доверяет своей сотруднице. Кто бы сомневался: не доверял бы – не стал бы держать в штате.

4. Показания психолога Николаевой Г.Н.
Из данных показаний следует, что в ходе общения с девочкой у Николаевой Г.Н. сложилось однозначное мнение о том, что девочка вовлечена в сексуальные отношения с отцом. Однако следует отметить, что мнение это сложилось в ходе беседы, но не обследования и не производства экспертизы.
Вдобавок (и тут уже я обращусь к доказательствам защиты), тут классическое «слово против слова»: с девочкой общались и проводили обследование также специалисты Локтинова А.В. (заключения от 16 августа 2010 г. и 1 февраля 2011 г.), Гейндрих Л.А., а заключение Ольшевского Д.С. (ФГУ ЦНЦССП им. В.П. Сербского) и Труфановой О.К. опровергают выводы Соколовой Л.А.

5. Показания Нестеренко И.В., проводившего психофизиологическое обследование Макарова В.В. на полиграфе, а также заключение по проведенному исследованию с использованием полиграфа от 02.09.2010 г.
А вот тут уже начинается веселье. В своих показаниях Нестеренко указывает, что производит «на основании запросов правоохранительных органов и адвокатов судебные психофизиологические экспертизы». Минуточку: вообще-то порядок производства экспертизы чётко определён ст.ст. 195 и 283 УПК РФ – и она может проводиться только на основании постановления следователя или суда! Вообще-то эксперт не может не знать таких вещей – это его хлеб!
Как известно Макаров обратился к Нестеренко по собственной инициативе. Соответственно, Нестеренко в данном деле – кто угодно, но не эксперт. Сам себя он именует специалистом, однако и тут есть маленькая неувязочка: порядок привлечения специалиста также регламентирован УПК РФ (ст.ст. 53, 168 и 270) – он привлекается следователем или судом. И уж во всяком случае, мне не известно, предупреждался ли Нестеренко об уголовной ответственности за дачу заведомо ложного заключения – а без такого предупреждения суд обязан был признать составленное им заключение недопустимым доказательством.
Собственно, сам факт приобщения заключения к делу посредством выемки (протокол от 02.09.2010 г.) уже заставляет с абсолютной уверенностью признать, что речи о статусе эксперта или специалиста для Нестеренко и быть не может.

По существу проведённого Нестеренко обследования я не могу сказать ничего – опять-таки, я не специалист в области психофизиологии. Меня, как, собственно, и всех юристов-«уголовников», учили лишь тому, какому специалисту какие вопросы ставить. Может быть, современная наука и позволяет с помощью полиграфа заглянуть в самую сердцевину памяти – не знаю. Вдобавок, в отличие от профессора Эксархопуло я материалов дела не видел, и понятия не имею, какие вопросы ставились на рассмотрение, и как именно в своем заключении Нестеренко на них ответил. Тем не менее, даже изложенная в приговоре картина уже заставляет сомневаться в том, что обследование проводилось добросовестно.

6. Заключение судебно-медицинской экспертизы.
Собственно, это заключение мало что даёт – кроме одного: оно ставит крест на версии, высказанной матерью девочки о том, что сперматозоиды в моче могли появиться из-за того, что девочка якобы валялась на простыне, на которой родители занимались сексом.

7. Заключение комиссионной судебно-медицинской экспертизы.
Дополнительные данные – экспертиза подтверждает, что мазок из влагалища брался технически правильно.

8. Заключение молекулярно-генетической экспертизы, проведенной экспертом Бюро СМЭ ДЗ г. Москвы Исаенко М.В.
Из данных, изложенных в приговоре (самого заключения я не видел) следует, что:
– сперма и кровь на простыне, изъятой в ходе осмотра квартиры Макаровых, принадлежат подсудимому;
– Макаров действительно отец девочки;
– в мазке из влагалища содержатся ДНК как минимум двух человек женской и мужской половой принадлежности. Присутствие биологического материала Макарова не исключается, однако конкретизировать нет возможности;
– и, самое весёлое: категорично высказаться о том, что предъявленные на исследование образцы именно девочки – невозможно: никто не удосужился взять образец крови или буккального эпителия!
(Да простят меня читатели – но ничего, кроме «Твою мать!» я сказать не могу. Исследовали, исследовали, образцы исследования не пережили – а кому они принадлежали неизвестно! Это у нас так сейчас экспертизы назначают и проводят?!)

Продолжение следует…

Flat | Top-Level Comments Only

From:

mjerry.livejournal.com

Вот я не знаю, насколько значимы все эти "Папа, мне больно". По лично моим воспоминаниям (блин, никакого инцеста и рядом не, нормальная семья, я в амплуа "оторва - папина дочка") - _если бы _ в младшешкольном возрасте мне какая-то скотина взяла и сделала больно - я бы однозначно жаловалась _папе_, а не _маме_. Патамушта мама - это, конечно, хорошо, но мама - миниатюрная, интеллигентная и пр. = никаким гадам по морде не надает, разве что меня пожалеет :-))) А вот если хочется, чтобы кому-то крепко прилетело - моя-в-детстве однозначно звала бы папу, патамушта самбист-папа неоднократно валял, как щеночков, моих же старших кузенов. Чисто на поиграть, приемчики показать. Ну, я на это смотрела и приходила к выводу, что, если чо, орать-то логичнее не "ма-а-амочка!", а "па-а-апочка!", объектам-то хреновее прилетит :-)))

From:

bisey

Так я о том и пишу - ни хрена это не доказывает.

Но вообще-то материал "восхитительный" (мать его так...): можно занять позицию хоть "про", хоть "контра", и доказательств будет - хоть задом ешь...

Дело Макарова (часть 1)

Page Summary

Style Credit

Expand Cut Tags